Белое двухэтажное здание больницы, с примыкающим к нему, тоже белым, жилым домом, в котором мы живём, расположено в некотором отдалении от самого завода.

На Урале заводом называются не собственно цехи, а разросшиеся вокруг цехов посёлки. Таким посёлком, и довольно бойким, с несколькими городскими магазинами, с каменными двухэтажными домами, был Миасский завод.

Для меня там был центр городской жизни, а наша "компанейская", как называли больницу, находилась за казармами, за последними городскими домами, по Верхне-Уральскому тракту.

Над больницей, над заводом - повсюду видны покрытые лесом горы. Лес на этих горах можно рассмотреть со всеми прямыми просеками и рыжими полосами, оставшимися от лесных пожаров.

(…) Мы - сборище детей и нянек - идём гулять к динамитному складу, расположенному неподалеку от Верхне-Уральского тракта, в густом бору. По опушке бора раскинулись полянки, на которых то там, то здесь прорезываются из земли серые, в зелёных лишаях камни - вершины подземного хребта.

Кажется, что с тех пор я никогда не видал такой новорожденной яркой зелени, таких весёлых весенних цветов, раскрывающихся возле грязных сугробов и талых луж, - телесно-молочных и бело-голубоватых уральских подснежников, в виде пяти- или шестиконечной чаши, на зелёненькой мохнатенькой ножке. Уже позже узнал я, что наши подснежники - это разновидность анемонов. А фиалки, пробивающиеся среди сухой листвы и хвои одновременно с разноцветными, пестренькими лесными тюльпанчиками, - их на Урале зовут "петушками"…

(…) Пугачёв был в моём детстве первым достоверным историческим именем. Хотя нянька называла царей по именам, но я их путал, этих Александров и Николаев, первых, вторых и третьих… Они помещались где-то далеко, в Санкт-Петербурге, окруженные сенаторами и генералами. А в Миасском заводе прямо показывали на Верхне-Уральский тракт, по которому пришёл сюда Пугачев с казаками и приисковыми. Не знаю, верно ли это исторически, но так утверждали жители Миасского завода. Мы в детстве играли в пугачевцев и солдат. Игра состояла в том, чтобы поймать Пугачева, не дать ему выбежать из сада, а если он выбежал, значит, выиграл…

(…) За столом у нас подавали ножи и вилки, на которых паутинными линиями нанесены были горы, а на них ёлки и сосенки, вроде тех, что высились вокруг Миасского завода. И речка, похожая на реку Миасс, и деревянная мельница возле плотины - всё то же, что я видел, только ладней, чище и красивей, чем в жизни.

(…) Мимо станции Миасс должны были провезти пленных японцев. Мать вместе со знакомыми поехала на вокзал посмотреть на пленных неприятелей и взяла меня с собой.

Народ толпился на перроне, когда, отдуваясь и грохоча, по-тогдашнему низкорослый, но с высокой трубой паровоз подтащил вагоны. Это был обыкновенный пассажирский поезд, состоящий из жёлтых, синих и зелёных вагонов. В тамбурах стояли наши солдаты, держа в руках ружья с примкнутыми штыками, а в окнах вместо неких противных обезьян - такими до этого представлялись мне японцы - мы увидели хотя и очень чужие, но совсем человеческие, спокойно любопытствующие лица. Только кожа у них жёлтая и совсем не видно бород, а Россия тогда вся была бородатая.

На перроне наступило молчание, две нации рассматривали друг друга.

- Какие красивые люди… - вдруг тихо сказала мать.

И верно, эти смугло-жёлтые, с чёрными бровями спокойные лица были отмечены какой-то чуждой красотой. А один из них вдруг наставил чёрный ящичек с блестящим глазком, нажал кнопочку. Может быть, где-нибудь в Японии, по странному стечению обстоятельств, сохранился фотографический снимок, запечатлевший небольшое каменное здание вокзала у подножия поросшей лесом огромной горы, толпу русских людей на перроне и среди них - молодая красивая женщина с веснушчатым мальчиком: это мы с матерью.